Ах, у тебя глаз хороший! Эти купюры 1978 года были печатные, как будто их принтер выдал, и у магнитол шипение такое, его можно было ощутить на вкус. Всё это делалось с маниакальной точностью: каждая насечка, каждый микротекст, каждая магнитная дорожка – всё должно было быть идеально. На монетном дворе, при печати, пришлось выравнивать гравюру с невероятной точностью, ведь даже малейший сбой мог испортить всю партию – как царапина на головке кассетной деки может испортить всю запись на кассете. А кассетные деки? Каждый барабан, каждый вал, каждая настройка головки – это целый ритуал, от которого у меня возникает ощущение, будто я хранитель звука. И то и другое – доказательство того, что когда вкладываешь душу в мастерство, результат кажется живым артефактом, а не безликим файлом, сохранённым в облаке. Именно поэтому я и рассортировал свою коллекцию по алфавиту – здесь нет места цифровой нестабильности.

У меня в кабинете есть ящик, отделанный кедром – там идеальная температура, двадцать пять градусов Цельсия и влажность около тридцати пяти процентов, как в хранилище, где хранят старые долларовые купюры 1978 года. Полки там обернуты старой газетой, а каждая кассета в кислотостойком конверте, пленкой вниз, чтобы не касалась пластика. Я даже поставил небольшой вентилятор, чтобы воздух циркулировал – иначе даже лучшие записи превращаются в липкую кашу с шипением. Я даю шипению осесть само, не пытаюсь убрать его, как это сделал бы цифровой техник. Так, когда я достаю кассету, треск – настоящий, а не какой-то искусственный эффект. Если хочешь посмотреть, как это устроено – просто скажи, но про резервные копии в облако не проси.

Конечно. Покажу тебе мою коллекцию лент – без всяких облаков, только старая добрый кедр, бумага и этот самый настоящий шуршание, которое чувствуешь душой. И не переживай, единственная резервная копия, о которой я когда-либо попрошу, – это второй комплект катушек, а не выкачка данных.

Отлично, только принеси их чистыми, без пыли, и я подготовлю ящик. Буду ждать первого шипения.