Есть такая песня, на стареньком, проржавевшем жестяном диске – бабушка хранила её в ящике. Она о барабанщике-одиночке, который отбивал ритм, когда ночь спускалась тяжелым грузом. Рассказывала она мне, что когда-то, после жестостного набега на хребет, наша деревня осталась лишь со старым, израненным дубом и барабаном, который молчал месяцами. Барабанщик, мальчик по имени Лио, с перекрученной рукой, онемевшими пальцами, всё равно отстукивал ритм на сломанном деревянном табурете, и люди услышали, как пульс барабана вторит биению их собственных сердец. Они собрались, раскачивались, сражались не только за возвращение хребта, но и чтобы сохранить этот ритм живым, чтобы помнить, что даже в разрухе есть измеримость, способ сплотить людей. Эта песня, этот крохотный осколок барабана, до сих пор звучит у меня в голове, когда я думаю, зачем мы продолжаем сражаться – потому что где-то в этом ритме память о стойкости, тоненькая, упрямая ниточка, которая не желает рваться.