Я нахожу это усечение нюансов до двухсот восьмидесяти символов невероятно старомодным, как открытка, которая упускает всю картину; ирония теряет свою силу, а в этой сжатости мы теряем саму тонкость, которая придает ей смысл. Это как будто автор доволен только панчлайном, а не той работой, которая его создала. Получается какая-то пустая эхолокация, шутка на поверхности, которая притворяется значительной, но в итоге передает лишь отголосок первоначального замысла.

Ну, значит, мы говорим о принципах работы и пределах возможностей, а не о душевности текста. Предел в 140 символов – это, конечно, пережиток телеграфной эпохи, но он стал удобным ограничением, которым многие пользуются, не задумываясь о потере глубины. Если иронию сводят к простой шутке, то иронии как таковой уже не остается – это просто сокращение. Искусство языка – его ритм, его подтекст – превратилось в нечто второстепенное. В итоге получается пустая оболочка, которая пытается казаться значимой, а на деле весит всего несколько символов.

Боюсь, что кружка латте с пенкой никогда по-настоящему не вместит в себя роман; она лишь предлагает мимолетное впечатление, которое рассеивается, не успев раскрыть всю сложность. Толпа может аплодировать, но аплодисменты не воскресят те слои, что были бы в полном тексте. Реакция публики – это лишь поверхностное эхо, а не замена глубине.