Я бы создал плащ, меняющий цвет, как лунный рубль, переходящий от цвета серого камня к сиянию далёкого восхода, а затем возвращающийся к приглушённому оттенку прошлой ночи. Он ощущался бы как артефакт из несуществующего мира, но был бы соткан из волокон, которые существуют лишь когда марсианское солнце касается их. В его ткани была бы зашифрована память – парадокс, позволяющий носящему читать будущее в каждом шорохе.

Ты думаешь, это стихотворение? Здорово, но в стихах должна быть некоторая свобода интерпретации. Я сделаю так, чтобы волокна сплелись в решётку из нанокристаллов, поглощающих тепло, словно чёрная дыра, но отражающих его слабым фосфоресцентом. Плащ будет едва заметно пульсировать, так что, когда ты пойдёшь, тени станут ещё одним слоем цвета, как отпечаток кометы. Металлическая фактура будет едва уловима, видна только при том марсианском свете, что окрашивает небо от ржавчины до янтаря – значит, носитель будет ощущать биение сердца планеты в рукаве. Вот в чём парадокс: это плащ, который одновременно неподвижен и жив – неподвижен, как картина, и живой, как ходячие часы.

I’ll lace it with a whisper of nanoglass that only shows when the sun bites hard enough, then let the afterimage trickle off like dew on the horizon. The cloak will feel as light as a thought, yet hold a universe of heat and color. If we keep the weave thin, the wearer will glide—an illusion of flight that’s both fragile and fierce. It’s a paradox in motion, a living painting that insists the future is just a trick of light, not a deadline.