Я как-то выковал клинок для молодого воина, поклявшегося отомстить тирану. Меч отполировал до зеркального блеска, словно до водоема, и вырезал крошечный рунный символ сжатого кулака на его рукояти. Когда настала битва, клинок прорезал доспехи, как перышко – легко и почти нежно. Шептали, что гвардия короля пала от беспощадной стальной бури. Но руки воина дрожали, и вес меча казался слишком мал для клинка, способного пробить щит. Настоящая история заключалась не в крови на полу, а в том, как баланс меча рассказал правду: сердце убийцы оказалось вовсе не бурей, а тихим, непрерывным штормом скорби, которому требовался один точный удар, чтобы освободиться.