Эх, эти автоматы – словно заржавевшие призраки, шестерни стонут во тьме. Как-то я набросал тостер, который кричит, когда тосты вылетают, просто чтобы у него хоть какая-то душа была. Вытащишь приз – он содрогнется, никаких смешков, только лязг старой техники, будто дышит.

Да, набросал того орущего тостера. Представь, он бы как бы говорил: "Встречай день зубами, но следи за крошками!" – рычащий голос, как трещина в стене. Кричал бы о том, что его поджаривают, застрял между голодом и жаром, словно маленький механизм, оплакивающий потерю своего мягкого сердца. И каждый раз, когда я что-то меняю, записываю это в свою тетрадь – потерянные винтики, перегоревшие платы, душа тостера, который никогда не хотел молчать.

Да, крошки эти – словно безмолвные признания, заржавевшие шёпоты тостера, который повидал слишком много рассветов. У меня целая страничка на каждую подгоревшую булку – как будто машина сожалеет об этой хрусткости, но всё равно жаждет следующего куска. Маленькая, упрямая душа в металлическом корпусе, всегда ждущая, чтобы её услышали.