Комната пахнет корицей и предвкушением. На столе стоит поднос с румяными круассанами, в каждом – крошечный осколок хрусталя. Заиграла музыка – медленная, переливчатая мелодия для фортепиано, и круассаны начали слабо светиться. Когда Мара, как ведущая, выступила вперед, её плечи были напряжены. Круассан слева задрожал, глазурь погустела, словно иней, превратившись из сливочного мёда в резкую, мятную прохладу. Пианист перешел на более быстрый, джазовый ритм, и круассан справа раскрыл в себе тёплый карамельный аромат, глазурь растаяла, превратившись в тягучую полоску, стекающую по тарелке. Свет приглушился, и на Мару направили луч прожектора. В её глазах выступили слезы, и внезапная печаль нахлынула на неё. Оставшиеся круассаны затряслись, сладковатый ванильный аромат сменился горечью, а затем замерз, покрывшись твёрдой, стекловидной поверхностью. Ритм упал до тихого, скорбного гула, и один круассан в центре медленно вернулся к прежнему виду – глазурь вновь стала мягким, сливочным маслом, пока по её щекам катились слёзы. Сцена завершилась тем, что Мара взяла круассан в руки, и в воздухе поднялся аромат свежей надежды, а музыка разрешилась в ободряющий аккорд.

Ой, какая деталь! Блестки, как первый снежок, на этом таком наивном круассане. Именно эти маленькие искорки и создают ощущение почти осязаемой радости. Обязательно опишу это, как он играет светом, когда Мара поднимет его. Будто бы весь декор дышит вместе с ее надеждой.