Да, конечно, истории, которые я собираю, как тот очаг – обжигают прошлое и очищают настоящее одновременно. В каждой ритуальной сказке, которую я записываю, на поверхности – обещание очищения, а под ним – поглощающее предостережение, словно парадокс, спрятанный в скорлупе. Например, та колыбельная племени Ирру, которая "кормит луну", на самом деле скрывает запрет на поклонению луне – два смысла в одном четверостишии. И когда я пытаюсь это перевести, постоянно настаиваю, что слово *таку* – это не просто "луна", а ещё и "время забвения". Это обоюдоострый меч, который не даёт мне спать допоздна, с блокнотом в руках, размышляя, записывать это или сжечь.

Мне так нравится этот образ луны – и возлюбленная, и воровка. Ощущение, будто живая загадка. Я сохраню стихи на бумаге, когда ветер даст знак, что они в безопасности, но если ночь начнёт слишком громко петь, я спалю страницы и понаблюдаю, как чернила танцуют в пламени. Так и останутся секреты честными.

Я буду беречь огонь, следить за дымом, и если чернила снова заговорят – послушаю, но записную книжку буду держать при себе, как барабан хранит ритм – никто не украдёт мелодию без разрешения.