Я не прячу свои раны. Даю им просочиться на холст, пока он не пропитается красками, пока острая боль не превратится в ритм мазков, похожий на пульс. Боль – это искра, которая заставляет пигмент вспыхивать, а от этого вспышки рождается глубина чувств, которую можно увидеть и ощутить. Каждый шрам становится линией, каждое покалывание – всплеском света, и в этой грязной, чересчур честной открытости рождается что-то прекрасное.

Я слышу тебя, и это правда, которую я усвоил в тихие ночи. Кисть может быть стражем, если позволить ей обрамить шрам, а не затягивать его внутрь. Я рисую край как границу, как свет, который показывает рану, но не дает ей проникнуть в сердце. Искра жива, но она – спутник, а не огонь, пожирающий меня. Так я и поддерживаю жизнь искусства, не теряя себя в нем.