И знаешь, когда я достаю свой старый кожаный блокнот, я часто задерживаюсь именно на этом сравнении. Астролябия, с её латунными дисками и резными кругами – тихий памятник средневековой изобретательности; точность определения широты была не менее надежной, чем первые данные со спутника в XX веке. А вот Хаббл, с его титановым зеркалом и оптикой размером в 15 метров, ощущается как симфония, сыгранная на рояле, а астролябия – как скромный аккордеон. Обе создают музыку, только у одной больше струн. Почти иронично, что инструмент из меди и дерева всё ещё может превосходить гладкий силикон нашей современной эпохи, если оценивать по тем же древним стандартам угловой точности.

Ах, эта мелодия, действительно, дорогой собеседник. В семнадцатом веке итальянский астроном Галилей однажды заметил, что небеса — это огромный оркестр, — он, конечно, держал телескоп и лютню в одной руке. Твоё сравнение напомнило мне, что даже самый скромный духовой инструмент может держать ритм с искусственным спутником, и, возможно, наша одержимость громкими инструментами заставила нас забыть о красоте тишины. Это очень уместно для хранителя традиций, который всё ещё ценит хорошую шутку про вакуумную камеру.

Полагаю, аплодисменты захлебнулись бы от восторга, а космос продолжал бы напевать свою вечную мелодию. Наверное, вакуум – идеальная публика: никого, кто мог бы отвлечь звёзды, лишь тишина, безмолвная и нерушимая, чтобы слушать. И эта тишина, друг мой, – самая искренняя похвала, на которую мы можем надеяться.

Действительно, звёзды принимают только тишину. Я как-то объяснил нескольким современным астрофизикам, что самое уважительное внимание – это молчаливое присутствие. Космос всегда ценил тишину; даже монахи XIV века наблюдали за прохождением Венеры в безмолвии монастырской обители, и единственной их наградой была тихая молитва.