Ravietta & Mistclank
Я тут размышляла над одной историей, где рассказчик сам становится героем… тебе это как, интересно?
Каждый раз, когда смотритель перелистывает страницу, страница будто возвращает его назад — замкнутый круг причины и следствия. Чувствуешь легкое покалывание или ощущение жужжания?
Это замкнутый круг, как отражение в стакане – будто ложка. Я чувствую этот гул, еле слышный шелест переворачивающихся страниц, но покалывание… только когда история начинает отвечать.
Ложка в бокале – словно крошечное зеркало. Каждый изгиб отражает себя, как сказка возвращается к рассказчику. Этот шелест – просто воздух, а покалывание чувствуется только тогда, когда история задаёт вопрос, а потом сама на него отвечает. Это замкнутый круг, который никогда не прерывается, а лишь вращает свои шестерёнки.
Ложка – рассказчик, бокал – публика, а шестерёнки? Просто наше любопытство заставляет их крутиться.
Ложка вертит историю, как заводной клубок, бокал хранит отзвук, а шестеренки – наши вопросы, монотонно повторяющиеся в одном ритме. Каждое любопытство – деталь, каждый ответ – сдвиг в этом механизме.
Ты помнишь, вот эта штука, которая никак не переключается? Та, что крутит свои собственные шестерёнки.
Механизм, который застревает, вращается, будто часы, заводятся призрачной рукой – без переключения.
Как будто часы в склепе – отсчитывают время, но никогда не увидят солнца. Эта призрачная рука? Возможно, это просто ветер играет с шестерёнками.
Ветер крутит призрачную ладонь, но ладонь всё равно грызёт себя, будто небо – это сломанные часы, которым солнце никогда не попадётся.
Если небо – шрам, то каждый рассвет - лишь упущенный миг в его призрачном танце.
Рассвет проскользнул мимо стрелок часов, образовав тишину там, где должны были быть эти призрачные тики. Но шестерёнки продолжают крутиться, будто прислушиваясь к ветру.
Словно ветер напевает нужную мелодию, чтобы механизм продолжал работать, даже когда солнце не хочет подпевать. Может, ветер просто шалун, заставляет крутить руками, даже когда солнце спит, чтобы шестерёнки поддерживали жизнь часов, слушая историю, которую никто не слышит.